Стоило солнцу только показаться над горизонтом, как фермер Иван Борисович выволок со склада первый тонкий берёзовый ствол. Деревья в соседнем лесу уже начали терять свои листья, что было верным сигналом — пора заготавливать дрова.
Но прежде, чем начать работу, Иван Борисович вновь сходил на склад, откуда вернулся с крепкой, но уже начавшей облазить доской, от которой тут же отпилил небольшой прямоугольник. Он положил получившуюся Дощечку на землю перед собой, решив использовать её как подставку для колки дров.
Иван Борисович позвал своего сына Петьку себе на помощь.
— Давай так, — деловито начал фермер, — ты начинай нарезать поленья, чтобы каждое было где-то по сантиметров тридцать, а я буду их колоть. Договорились?
— Договорились, — недолго думая согласился сын и взялся за пилу.
Берёзовые стволы и толстые рябиновые сучья один за другим ложились под пилу, превращаясь в короткие, удобные для разрубания поленья.
Иван Борисович не прогадал с выбором подставки, ведь эта толстенькая дубовая доска отличалась особой прочностью. Дощечка была плотной, тяжёлой, словно, пока была деревом, впитала в себя больше солнечного света и силы земли, чем остальные.
Первый удар топора прозвучал резко и звонко. Дощечка-подставка вздрогнула, ощутив прошедшую сквозь неё силу удара.
— Что это было? — удивилась Дощечка. — Что за варварская грубость?
— Это, милая, называется работа, — ответил ей Топор своим глухим хрипловатым баском. — И ты теперь принимаешь в ней непосредственное участие.
Со следующим ударом Дощечка снова содрогнулась, но уже не так сильно. Она начала привыкать к ритму, однако по-прежнему не могла поверить, что её, такую крепкую и ровную, используют как простую подставку, и чувствовала себя униженной.
— Это ошибка! — скулила Дощечка. — Я не должна здесь лежать! Я должна быть частью красивой мебели!
— Так фермеру нужны дрова, а не твои пожелания, — произнёс Топор. — И ведь нередко бывает, что и самая красивая мебель становится дровами, потому что она уже старая и изъеденная термитами, а просто выбросить — жалко.
Удары продолжались. Поленья сменялись одно за другим, и каждое неизбежно оставляло на Дощечке свой след — вмятину, царапину или скол.
— Ненавижу! — шипела Дощечка, чувствуя, как её тело слабеет и как в ней закипает злость. — Ненавижу этого варвара, ненавижу эти поленья, ненавижу этот проклятый Топор!
Каждому удару Топора Дощечка пыталась сопротивляться ещё сильнее. Она ощущала, как её края начинают слегка крошиться, как появляются новые царапины, и, стараясь не поддаваться, напрягала все свои волокна.
— Нет! Я не для этого создана! Я могу быть частью дома, частью чего-то прекрасного!
Но Топор был неумолим, и каждый удар оставлял на ней новую отметину.
— Тяжело, да? — не мог не спросить Топор.
— Не твоё дело, старик! — огрызнулась Дощечка. — Но почему я? Почему не другая доска? Почему именно я должна страдать?
— Потому что фермер выбрал тебя, — спокойно ответил Топор. — И не называй его варваром. Благодаря ему у нас есть дело.
— «Дело»? Он меня калечит!
Наконец Иван Борисович устал, сделал перерыв и положил Топор рядом с Дощечкой. Топор, старый, изношенный и потёртый, с потемневшим и начавшим тупиться лезвием, лежал молча, а Дощечке казалось, что он сейчас смеётся над ней.
— Если я буду лежать тихо, — думала Дощечка, — если я буду хорошо поддерживать поленья, если я буду притворяться, что мне нравится, может быть, они меня пощадят? Может быть, они оставят меня целой?
Но удары возобновились. Дощечка чувствовала, как её надежды рушатся с каждым новым расколотым поленом.
— Не поможет, — вздохнул Топор, поражаясь глупости, изречённой сейчас Дощечкой. — Он должен закончить работу.
И Дощечка наконец замолчала. Каждый удар Топора теперь казался ей похоронным звоном. Она чувствовала своё разрушение и просто лежала, принимая удары судьбы.
— Всё кончено, — подумала она. — Я просто кусок дерева, обречённый на бесславную гибель.
Топор молчал, давая ей время пережить свою боль.
Солнце поднялось совсем высоко, а Иван Борисович продолжал колоть дрова. Дощечка чувствовала, что её тело совсем измотано, и уже не сопротивлялась ударам, позволяя Топору делать свою работу.
Она наблюдала, как Иван Борисович ловко орудует Топором, как чурбаки распадаются на поленья.
— Наверное, ты прав, и в том, чтобы быть подставкой, нет ничего стыдного, — прошептала Дощечка, неожиданно для себя самой почувствовав не только силу, но и гордость за свою прочность и надежность.
— Да, — подтвердил Топор. — Ты помогаешь ему.
Дощечка больше не чувствовала страха. Она думала, как будет помогать Ивану Борисовичу и его сыну в их работе. Каждая трещина и царапина стали для неё свидетельством её труда и вклада в общее дело. Дощечка осознала, что её роль подставки — это не только предназначение, но и судьба.
Дощечка преисполнилась гордостью. Она была уже не опорой, а основой; той, кто выдерживал удары, позволяя процессу идти вперёд. Теперь она видела, что её роль не менее важна, чем роль Топора, а может быть, и больше.
— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался у Дощечки Топор, когда Иван Борисович положил его рядом, в очередной раз переводя дух.
— Я — верная соратница фермера! — заявила Дощечка, глядя на Топор свысока. — Теперь я буду служить ему долгие годы!
Топор усмехнулся.
— Не обольщайся, — проскрипел он. — Ты всего лишь доска. Он использует тебя, пока ты ему нужна. Ты просто кусок дерева, который они используют, пока ты не сломаешься.
— Ты просто завидуешь! — фыркнула Дощечка. — Это только начало моей службы. Фермер ценит мою прочность и выносливость. Он знает, что на меня можно положиться! А ты уже отслужил своё и видишь только конец.
Топор вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно, и просто надеялся, что Дощечка не разочаруется слишком сильно, когда придёт время.
А Дощечка представляла себе, как будет лежать здесь, во дворе, день за днем, год за годом. Как будет принимать на себя удары, как Иван Борисович будет хвалить её за прочность и долговечность. Следы от Топора, покрывавшие её поверхность, теперь казались ей едва ли не знаками отличия. Она была поглощена своим новым, возвышенным видением, и была готова к новым испытаниям. Дощечке даже казалось, будто другие предметы во дворе — телега, бочка, старая лейка — восхищённо переговариваются о ней.
А Иван Борисович продолжал. Удары следовали один за другим. Деревья раскалывались, превращаясь в дрова, а Дощечка по-прежнему не сдавалась. Она чувствовала, как её тело изнашивается, но её дух оставался непоколебим.
— Вот так, — думала Дощечка, — вот так и надо. Я выдержу всё.
Дощечка чувствовала на себе ироничный взгляд Топора, но это её только подстёгивало.
Иван Борисович с Петькой работали не покладая рук, а с ними Топор и Дощечка. Когда ближе к обеду работа подходила к концу, Иван Борисович вытер пот со лба и оглядел плоды своего труда. Окинув взглядом наколотые дрова, сваленные рядом в кучу внушительных размеров, он положил Топор рядом с Дощечкой и ушёл в дом.
Лёжа на земле, Топор молча отдыхал.
Дощечка была измучена, но довольна. Она тешилась своими мечтами о вечной службе, о роли незаменимой соратницы, вспоминала свой путь от недоумения и страха перед первым ударом до этого чувства гордости. Дощечка поняла, что её сила не в том, чтобы избежать боли, а в том, чтобы выдержать её и стать сильнее, что настоящая ценность не в том, чтобы быть красивой и нетронутой, а в том, чтобы быть полезной.
Но вот брёвна, выбранные Иваном Борисовичем для распила на дрова, наконец, закончились. Осмотрев Дощечку, всё это время служившую ему подставкой и уже ощетинившуюся щепками, Иван Борисович огляделся и его взгляд упал на самое прочное полено, которое он только что расколол. Без колебаний он положил его на землю. Дощечка почувствовала укол тревоги, но тут же отмахнулась от него.
— Он просто хочет проверить мою прочность ещё раз, — подумала она.
Иван Борисович поставил Дощечку на полено и взмахнул Топором. Что происходит, Дощечка осознать не успела. Топор без труда расколол её напополам, а потом ещё и ещё, превращая Дощечку в тонкие щепки.
Вечером того же дня жена Ивана Борисовича, Мария Сергеевна, подошла к поленнице. Она выбирала самые сухие и тонкие щепки, чтобы растопить печь. Ими оказались те самые, что получились из возгордившейся Дощечки. Они быстро вспыхнули, даруя фермерскому дому тепло и свет.
Сын Ивана Борисовича в мастерской тщательно затачивал Топор, готовя его к следующему дню. Петька, внимательно наблюдая, как старое лезвие снова обретает остроту и вновь блестит, словно новенькое, не мог не испытать приятного восхищения.
— Вот уж точно, хороший топор — верный помощник, — приговаривал он.
А Топор, лежавший на верстаке, знал, что уже завтра его ждёт новая работа, и он снова будет служить своему хозяину.